Встаньте суд идет

ВСТАНЬТЕ, СУД ИДЕТ. А КТО НЕ МОЖЕТ — ЛЕЖИТЕ?

По Конституции, медицинскую помощь государственные учреждения должны оказывать бесплатно. Но как быть, если бюджет обеспечивает потребности здравоохранения меньше чем на 40%. Так что «в жизни» лишь около половины больных могут рассчитывать на полноценную медицинскую помощь. Потому-то в Основах законодательства о здравоохранении уже говорится о том, что государство гарантирует лишь основную часть медико-санитарной помощи — первичную, на уровне районных поликлиник. А как же остальное? Выход Кабинет министров нашел простой: все, что «недофинансировано», оплатят сами больные.

Конституционный суд Украины начал рассматривать представление 66-ти народных депутатов о неконституционности постановления Кабинета министров Украины «Об утверждении перечня платных услуг, которые предоставляются в государственных учреждениях здравоохранения и высших медицинских учреждениях образования» от 17 сентября 1996 года. Авторы представления считают, что включение в список платных услуг некоторых видов медицинской помощи, в том числе проведение хирургических операций и медицинских осмотров в госучреждениях здравоохранения, противоречит Конституции.

Судья-докладчик по делу Николай Козюбра отметил, что Кабмин принял постановление в условиях дефицита бюджетных средств. Перечень услуг насчитывает 67 пунктов, среди которых — оказание специализированной помощи в лечебно-профилактических учреждениях, косметологические операции, лечение алкоголизма и табакокурения.

Депутат Юрий Кармазин, выступая от авторов представления, отметил, что местные органы управления расширили этот перечень, используя словосочетание «и другие», которым заканчивается постановление . По мнению депутата, в «черном списке» оказались такие виды медицинской помощи, без которых просто невозможно обойтись, — проведение анализов, хирургические операции, амбулаторное обследование. А пункт постановления, позволяющий принимать добровольную компенсацию, используется для принудительной оплаты больными этих услуг, отметил Ю. Кармазин.

Возмущение народных избранников можно понять. Если бы еще подсказали, где деньги взять.

Урок-суд «Встать! Суд идёт. Слушается дело…» (По очерку Н.С. Лескова «Леди Макбет Мценского уезда»)

Разделы: Литература

  1. Учащиеся должны уметь перерабатывать художественный текст с позиций своей роли, используя метод “отстранения”.
  2. Должны иметь представление о правах и обязанностях участников уголовного процесса.
  3. Способствовать нравственному воспитанию учащихся.

Форма организации: индивидуальная, групповая.

Учитель: Сегодня наш урок будет проходить в форме ролевой игры – урока-суда. Материалом для судебного заседания послужит очерк Н.С.Лескова “Леди Макбет Мценского уезда”.

(Роли судьи, прокурора, адвоката, подсудимых распределены заранее, учащиеся самостоятельно подбирают материал, учитель консультирует их).

Секретарь: Встать! Суд идет! Прошу садиться.

В судебное заседание явились подсудимая Катерина Львовна Измайлова, подсудимый приказчик Сергей Филиппыч, свидетель машинист, представители государственного обвинения и представители защиты.

Судья: В связи с тем, что все стороны явились в судебное заседание, судебное заседание считается открытым. Слушается дело по обвинению Катерины Львовны Измайловой и ее полюбовника Сергея Филиппыча в совершении ряда убийств.

Оглашается обвинительное заключение.

Обвиняются купеческая вдова Катерина Львовна Измайлова и приказчик Сергей Филиппыч, ее полюбовник в том, что они совершили тяжкие преступления. Сначала неожиданно умер купец Борис Тимофеевич Измайлов. Труп его не вскрывали так как и “невдомек никому было”, что это была не естественная смерть, а убийство, которое совершила его сноха Катерина Измайлова, подсыпав крысиной отравы

Через некоторое время, когда домой с работы возвращается Зиновий Борисович, муж Катерины, она вместе со своим полюбовником приказчиком Сергеем зверски расправляются и с мужем. Катерина тяжелым литым подсвечником ударила мужа по голове и помогла Сергею задушить еще живого Зиновия Борисыча. Совершив убийство, Сергей снес убитое тело в погреб, а через два дня они зарыли труп в погребе. Сейчас труп мужа Катерины Измайловой, зарытый в сухом песке, еще не совсем разложившийся, извлечен из погреба и предан погребению.

Под Большой праздник во время всенощной Катерина и Сергей совершили еще одно убийство-племянника Измайловой – Феди Лямина. Вскрытием было установлено, что мальчик умер от удушья.

Данные убийства совершены из корыстных целей для получения наследства и денег, принадлежавших Измайлову Борису и Измайлову Зиновию, а также для того, чтобы жить совместно в измайловском доме.

Судья (обращается к подсудимой): Катерина Львовна! Встаньте. Признаете ли вы себя виновной в совершении убийства?

Подсудимая: Нет! Не признаю!

Судья: Почему вы не признаете себя виновной?

Подсудимая: “ Я ничего этого не знаю и не ведаю”.

Прокурор: Да! Действительно ли, что вы в первый день знакомства с Сергеем, пустили в свою спальню? Знал ли кто-нибудь о вашей любовной связи? Что предложили вы, когда узнали, что свекор знает о вашей связи с Сергеем и запер его в подвале, предварительно сильно отстегав? Испугались ли?

Подсудимая: Да, испугалась. Но от любви к Сергею, я стала “такой решительной”, что пошла к свекру и стала просить его отпустить Сергея.

– Неожиданная смерть Бориса Тимофеевича не удивила вас? Почему не дождались возвращения мужа, т. е. сына Бориса Тимофеевича?

– Нет, не удивила. Он был стар, да и грибами травились часто.

– После похорон свекра вы продолжали встречаться с приказчиком Сергеем 7 Вы были одна, когда услышали, что приехал муж?

– Да. Я была одна в спальне.

– Продолжали ли вы любовную связь с Сергеем, когда все уже забеспокоились и заговорили об исчезновении Зиновия Борисыча? Не боялись ли вы людского суда?

– Нет! Мне было все равно, что обо мне говорили.

– Когда в доме появился сонаследник Федор Лямин, не изменилось ли отношение Сергея к вам? (Катерина рассказывает с грустью о разговоре с Сергеем)

Судья: Адвокат! Есть ли вопросы к подсудимой? Адвокат: Да!

(Вопросы задает защита)

– Катерина Львовна, сколько лет вы были замужем? Расскажите о своей семейной жизни.

(Катерина рассказывает о своей скучной жизни в богатом измайловском доме).

– И за эти пять лет семейной жизни приходила ли вам хоть раз мысль изменить мужу ?

– О чем вы мечтали все эти годы супружеской жизни?

– Хотела иметь ребенка.

– Вас упрекали в том, что нет продолжателя измайловского рода?

– Да! Попрекали, называли “недородицей”. Хотя я в этом была не виновата.

– Обещал ли вам Сергей жениться на вас?

– Да. Он говорил, что “ хотел бы пред святым храмом мужем” стать.

– Вы любили Сергея или это было просто увлечение от скуки?

– Я сразу его полюбила и готова “ за Сергея в огонь, в воду, в темницу и на крест”. Мер моей преданности ему нет никакой. Я обезумела от своего счастья.

Адвокат: Вопросов к подсудимой больше нет.

Судья: Есть ли еще вопросы к подсудимой? Если вопросов нет, я еще раз спрашиваю вас, Катерина Львовна, признаете ли вы себя виновной в совершении преступления?

Подсудимая: Нет! Не признаю!

Судья: Подсудимая! Садитесь, вопросов больше нет. Вызывается подсудимый Сергей Филиппович. Встаньте. Признаете ли вы себя виноватым в содеянном?

Подсудимый: Я, Сергей Филиппович, сознаюсь в том, что убил супруга Катерины Зиновия Борисовича, а также ее племянника Федора Ляпина. Моей соучастницей во всех преступлениях была Катерина Измайлова. И я хочу заявить, что она была не просто соучастницей, а инициатором обоих преступлений. Она первая ударила Зиновия Борисовича подсвечником, и она же задушила подушкой своего племянника Федю Ляпина.

Судья: Прокурор! Есть ли вопросы к подсудимому?

(Вопросы задают представители обвинения. Возможные варианты вопросов.)

– Подсудимый! Вступив в любовную связь с Катериной Измайловой, вы думали тогда о последствиях ваших отношений?

– Нет, я не думал, что все так обернется. Катерина понравилась мне как женщина и я стал ухаживать за ней, как и раньше за другими женщинами.

– Знали ли вы, что Катерина влюблена в вас безумно и ради вас готова пойти на все? Сергей Филиппович, говорили ли вы Катерине Львовне, что если вы бы купец или барин какой, то никогда бы не расстались с ней?

– Собирались ли вы прервать свои отношения с Катериной после приезда мужа? Что вы говорили об этом Катерине?

– Как и кем вы чувствовали себя после убийства Бориса Тимофеевича? Считали ли вы себя уже тогда хозяином измайловского имения?

– Как отнеслись вы к приезду Феди Ляпина? Знали ли вы, что теперь часть наследства Измайловой принадлежит ему?

– Почему вы остались в доме Измайловых в ночь перед Большим праздником, а не пошли в церковь?

Прокурор: Вопросов к подсудимому больше нет.

Судья: Адвокат ! Есть ли вопросы к подсудимому?

(Вопросы задают представители защиты)

– Сергей Филиппыч, Катерина Львовна была для вас очередной победой или чем-то больше?

– Догадывались ли вы, что причиной смерти Бориса Тимофеевича является Катерина?

– Знали ли вы, что Катерина собирается убить своего мужа? Почему вы не убежали из дома Измайловых, когда приехал муж Катерины?

– Став невольным соучастником преступления, почему на следующий день не сознались в содеянном убийстве?

– Я испугался, потому что меня могла бы постичь та же участь.

– Ваше отношение к Катерине после убийства мужа изменилось?

– Да! Я охладел к ней, но расстаться с ней уже не мог, боялся.

Адвокат: Вопросов к подсудимому больше нет.

Секретарь: Для дачи показаний приглашается свидетель машинист. Суд предупреждает: вы несете ответственность за дачу ложных показаний. Распишитесь.

Свидетель (рассказывает о том, как стал свидетелем преступления).

Судья: Подсудимая Катерина Львовна Измайлова, встаньте! После показаний свидетеля, признания Сергея Филиппыча сейчас признаете вы себя виновной в совершении убийства? Для чего вы это делали?

Подсудимая: Для него! (Кивает головой на Сергея)

Судья: Есть ли вопросы к Катерине Львовне? Если нет вопросов, судебное заседание считается закрытым. Суд переходит к прениям сторон. Слово для обвинения Катерины Львовны предоставляется прокурору.

Прокурор: Уважаемый суд!

Сегодня вы будете выносить приговор и определять меру наказания людям, “разыгравшим в нашем уезде страшную драму”. Жадность, неимоверная алчность толкнули этих людей на самое страшное преступление – убийство. Особенно тяжкий грех для сидящей здесь купчихи К. Измайловой, потому что по природе своей она создана не убивать, а давать жизнь, И я считаю, она заслуживает самого сурового наказания, ибо она пошла не только против закона, но и против природы. Она хотела внушить, что все это было совершено ради другого человека, ради любви к нему, но ее спланированные хладнокровные действия говорят только о том, что ею владело желание получить все богатство, а с ним и свободу. Свобода, по ее понятиям , делать, что хочу, любить, как хочу, кого хочу.

Считаю, что Измайлова заслуживает самого сурового наказания, ибо здесь и сейчас мы видим, что эта женщина до сих пор не поняла, что совершила самое страшное преступление – убийство, и до настоящего времени она не раскаялась ни перед людьми, ни перед собой.

На основании выше изложенного прошу суд приговорить К. Л. Измайлову к смертной казни.

Судья: Слово для защиты Катерины Измайловой предоставляется адвокату.

Адвокат: Уважаемый суд!

Мы выслушали сейчас всех участников процесса, выслушали государственного обвинителя.

После речи прокурора перед нами предстала женщина, цель которой завладеть богатством своего мужа. А так ли было на самом деле?! Выдали ее замуж не по любви, а только потому, что Измайлов к ней “присватался”, а так как девушка была бедная, жениха ей выбирать не приходилось. Детей у нее от него не было, бездетность эта очень печалила ее, а тут еще и попреки со стороны мужа, что нет продолжателя рода. А у Катерины “характер был пылкий, и хоть жила она бедно, но привыкла к простате и свободе, хотелось ей любви и заботы. А тут все было иначе: “скучно, душно жилось Екатерине Львовне в богатом свекровом доме за нелюбимым мужем”. Но никто не обращал на эту скуку и на нее никакого внимания.

И вот появился в ее жизни человек, который увидел в ней женщину. Впервые за многие годы в этом доме, она перестала считать себя никому не нужной. Рядом с ней появился человек, которому, как ей казалось, она необходима и желанна. И развернулась она вдруг во всей своей проснувшейся натурой и “ стала такой решительной, что и унять ее нельзя”. Ей казалось, что находившиеся с ней люди, свекор и муж, это препятствие к тому, чтобы быть с любимым человеком. Я думаю, что если бы Сергей позвал ее в тот момент, она не задумываясь, ушла бы с ним из постылого дома, бросив мужа и все его богатство. Ни деньги ей были нужны, ни мужнино наследство, а он, единственный, любимый ею Сергей. Несчастье Катерины в том, что полюбила она человека, которому нужны были только ее деньги. И хотя Сергей ее обвиняет во всех убийствах, первопричина мценской трагедии – это Сергей. Именно он внушает ей мысли, что их счастье возможно только в том случае, когда она завладеет деньгами измайловского рода. Одурманенная, обезумевшая от страха потерять Сергея, Катерина решается на убийство племянника, ибо для нее обратного пути нет. Она совершила грех во имя любви и пойдет этим путем до конца. Уважаемый суд! Я считаю, что основная вина этой женщины в том, что она прониклась страстной любовью к человеку, в руках которого она стала орудием преступления. Я прошу снисхождения к этой обезумевшей от любви женщине.

Судья: Слово для обвинения Сергея Филиппыча предоставляется прокурору.

Прокурор: Уважаемый суд!

Подсудимый Сергей обвиняется нами в том, что, работая у купца Измайлова, воспользовавшись отъездом мужа, соблазнил хозяйку к сожительству. Узнав о том, что она убила свекра, он не только не изменил к ней отношения, но и понял, что помимо хозяйской постели, он может стать хозяином всего, что его окружало. Не задумываясь о последствиях, он помогает Катерине убить мужа и спрятать его труп. После этого он чувствует и понимает, что все богатство купца Измайлова находится в его руках, потому что Катерина подчиняется ему беспрекословно. У него нет и в мыслях заявить о том, что он является свидетелем одного убийства и соучастником другого. Даже наоборот, он безумно счастлив, что из простого приказчика Сережи он превращается в уважаемого Сергея Филиппыча и становится хозяином поместья. Его не мучают угрызения совести, он не раскаивается в содеянном грехе, более того когда появляется наследник Федор Лямин, он сразу видит в нем угрозу его благополучию и власти. Он постоянно думает сам и внушает Катерине мысль о том, что этот мальчик может отнять часть богатства.

По понятиям этого человека, счастье зависит от “ увеличения капитала”. И ради этого он совершает преступление, убивает ни в чем неповинного ребенка. Считаю, что вина Сергея Филиппыча в сокрытии убийства Бориса Тимофеевича и совершении еще двух убийств доказана полностью. Я прошу суд приговорить его к высшей мере наказания – смертной казни.

Судья: Слово для защиты Сергея Филиппыча предоставляется адвокату.

Адвокат: Уважаемый суд!

Мой подзащитный обвиняется в том, что он скрыл от органов правосудия убийство Катерининого свекра, а также в том, что он принимал участие в убийстве ее мужа и племянника. Прокурор говорил о том, что его целью было завладение богатством убитого. Став невольно участником преступления, ему остается только одно– идти с этой женщиной до конца, потому что обратного пути для него нет. Он понимает, что просто так Катерина не отпустит его, поэтому помогая ей, он, может быть, пытался спасти свою жизнь.

Я думаю, что вступая в любовную связь с хозяйкой, украдкой пробираясь в ее окно, он не думал о хозяйском богатстве, тем более получить его таким путем. Именно Катерина, убив свекра, показала ему этот путь и сделала его соучастником. Не вина Сергея, а его беда, что он встретил женщину, которая для достижения своей цели и во имя своей страстной, эгоистической любви сделала его преступником.

Секретарь: Встать! Суд идет.

Судья: Оглашается судебный приговор.

(Все участники судебного процесса выслушивают приговор стоя).

Суд в составе председательствующего судьи ( ) и народных заседателей ( ) рассмотрел дело по обвинению Катерины Львовны Измайловой и приказчика Сергея Филиппыча в совершении ряда убийств и установил, что вина Измайловой и приказчика Сергея полностью доказана. Подсудимые признали свою вину, свидетель рассказал о том, что он видел, как совершалось последнее убийство. Выслушав мнение участников процесса, суд приговорил: признать Измайлову Катерину Львовну виновной в совершении трех убийств и определить меру наказания – высечь “плетьми на торговой площади своего города и сослать в каторжные работы”. Признать виновным Сергея Филипповича в совершении двух убийств и определить меру наказания – высечь “ плетьми на торговой пощади своего города и сослать в каторжные работы”.

Учитель: Итак, приговор вынесен. Судебное заседание закрыто. Такой приговор вынес своим героям Н.С. Лесков. Согласны ли вы с ним?

(Беседа с элементами дискуссии).

– Почему вынесением приговора автор не заканчивает свое произведение ? Может дает возможность раскаяться ?!

– Изменила ли каторга лесковских героев? Не вызывают ли они жалости?

– Как вы понимаете слова В. Шекспира: “ Кто начал злом, тот и погрязнет в нем”? Б. Шоу сказал: “ Бойся человека, Бог которого на небе”. Что имел в виду писатель под словом “Бог”?

Страшен человек, которого не мучают угрызения совести. Бог – это совесть, страх за содеянное.

– Почему Катерина кончает жизнь самоубийством?

– Можно ли оправдать преступление во имя любви?

Заключительное слово учителя:

Любовь – это большая радость и тяжкий крест, это откровение и тайна, любовь – это величайшее счастье и огромное страдание. Но именно ею, любовью, живет и движется человеческая душа. Любовь – это не только Дар, но и Дарение, дарение бескорыстное, безоглядное, чистое от злых и грязных помыслов. Любовь, даже если она и безответная, только тогда настоящая, когда она обладает созидающей силой, а не разрушающей душу, сердце и жизнь человека.

«Встаньте! Суд идет!»

«Встаньте! Суд идет!»

Когда Соня вошла в залу заседаний окружного суда, жандармы, стоявшие у дверей, указали ей место Сбоку, в партере. Зала заседаний напоминала театральную. С потолка свешивалась огромная хрустальная люстра. Впереди, как на сцене, стоял за низкой балюстрадой длинный стол, покрытый алым сукном. Позади стола Соня насчитала девять кресел, крытых алым бархатом. По сторонам стояли какие-то конторки. Справа от судейского стола находилось возвышение с двумя скамьями, огороженное решеткой.

Но вот засуетились судебные пристава с цепями на груди, и в распахнувшихся дверях показались каски и обнаженные клинки жандармов. Впереди шел сверкавший серебром офицер. За ним по трое в ряд двигались жандармы и подсудимые. Рогачев, Синегуб, Чарушин, Куприянов, Кувшинская… Они еле волокли ноги, хотя изо всех сил старались держаться бодро. Лица у них были изжелта-серые, изможденные, постаревшие.

Годы, проведенные в тюрьмах, никому не дались даром.

Перед тем как привести их в залу — Дом предварительного заключения соединялся с окружным судом подземным ходом, — офицер во всеуслышание прочел инструкцию, в которой говорилось, что при попытках к побегу конвой будет прибегать к огнестрельному оружию.

Главных обвиняемых — Мышкина, Рогачева, Войнаральского и Ковалика посадили на возвышение, огороженное решеткой. Подсудимые прозвали его голгофой. Подсудимые и адвокаты заполнили все места, в том числе и те, которые обыкновенно предназначались публике. В зале стало тесно. Большая часть конвоя осталась за дверями.

Товарищи, не видавшиеся долгие годы, спешили пожать друг другу руки, обменяться хоть несколькими словами. Кто-то из мужчин перебрался в тот угол, где сидели женщины. Это послужило сигналом к всеобщему переселению. Рядом с Соней очутился Николай Морозов.

Звонки судебных приставов не могли заглушить гула разговоров, которые становились все оживленнее и громче. Соня услышала крики: «Встаньте! Суд идет!», когда в залу уже входили судьи.

Впереди шли пять сенаторов в парадных мундирах, в лентах и орденах. За ними шествовали представители сословий: трое в мундирах и один в черной поддевке с золотым галуном на воротнике. Эти «представители» должны были изображать народ.

Судьи уселись в свои кресла. Первоприсутствующий сенатор Петерс позвонил в большой колокольчик. Шум и разговоры утихли.

— По высочайшему его императорского величества повелению, — начал торжественным голосом первоприсутствующий, — Особое присутствие Правительствующего сената приступает к рассмотрению дела о лицах, обвиняемых в государственных преступлениях.

— Защита считает своим долгом заявить, — говорит присяжный поверенный Спасович, — что в зале отсутствует публика. Заседание фактически происходит при закрытых дверях. Защита ходатайствует о приискании более вместительного помещения…

Петерс резко оборвал его. Спасович сел. Но встал присяжный поверенный Герард.

— Я считаю своим долгом напомнить, — заявил он, — что необходимость гласности по отношению к суду Особого присутствия мотивировалась при введении ныне действующих уставов тем, что отсутствие публичности было бы противно достоинству сената и подрывало бы веру в его справедливость.

— Особое присутствие, — отвечает первоприсутствующий на этот раз подчеркнуто вежливо: ему неудобно оборвать речь человека, который хлопочет об исполнении «ныне действующих уставов», — не находит возможным удовлетворить ходатайство защиты. Зала достаточно вместительна, и публика в зале присутствует.

При этом он указывает кивком головы на пять-шесть родственников подсудимых, которым удалось пробраться в залу заседаний. Пять-шесть человек, когда по тем же «ныне действующим уставам» один подсудимый имел право дать доступ в залу заседаний трем человекам.

Начинается опрос. Одни и те же вопросы задаются по очереди всем ста девяноста трем подсудимым. В зале стоит смутный гул. Можно подумать, что это не заседание суда, а скучный урок.

Первоприсутствующий звонит в свой колокольчик, но на него не обращают внимания. Ордена и ленты не производят никакого впечатления.

Шум внезапно сменяется полной тишиной, когда на вопрос первоприсутствующего: «Ваше звание?» — подсудимый Мышкин отвечает.

— Лишенный всех прав арестант. Я так числюсь по бумагам.

— Занимался печатанием запрещенных правительством книг.

— Крещен без моего ведома по обрядам православной церкви.

У Мышкина умные смелые глаза, лоб, занимающий больше половины лица. Соня раньше слышала об его отчаянной попытке увезти из ссылки Чернышевского. Попытка не удалась. И теперь самому Мышкину предстояли долгие годы каторги.

Он садится на место, и снова начинаются замолкшие на несколько минут разговоры. Соня не разговаривает. Ей хочется воспользоваться тем, что первоприсутствующий путем опроса словно представляет друг другу товарищей по процессу. Среди подсудимых есть люди, с которыми Соня давно хотела познакомиться.

Саша Корнилова обращает Сонино внимание на члена одесского кружка чайковцев, бывшего крепостного Желябова. Желябовым трудно не залюбоваться. Он красив, строен, держится спокойно, уверенно. От всего его облика веет жизнерадостностью, верой в свои силы, в свое призвание. Вот такими — полными чувства человеческого достоинства — Соня и Саша счастливы были бы увидеть всех крестьян.

В конце концов однообразное повторение одних и тех же вопросов, бесконечное перечисление имен, фамилий, званий утомляет Соню, и она вздыхает с облегчением, когда опрос подсудимых, наконец, приходит к концу.

После опроса начинается чтение длинного списка свидетелей. Кто-то переспрашивает одну из фамилий.

— В том, что вы недослышали, — говорит Петерс, — виноваты подсудимые, которые все время разговаривают между собой.

— Мы разговариваем потому, — кричат подсудимые, — что суд остался закрытым! Мы не признаем такого суда!

Один из них подымается. Он хочет сделать заявление.

— Прежде объявите ваше звание, имя и фамилию, — обращается к нему первоприсутствующий.

— Чернявский, Иван Николаевич, сын коллежского советника, — отчеканивает подсудимый. — Вопреки разъяснению господина первоприсутствующего мы считаем, что заседание будет закрытым, а не публичным. А потому мы находим излишним присутствовать на суде и отказываемся от дальнейшего участия в нем.

— Да, да! — раздаются голоса. — Верно! Правильно!

Петерс принимается размахивать звонком, но шум не утихает. По его знаку жандармы двинулись к Чернявскому.

— Удалить его из залы! — кричит Петерс старческим голосом.

— Всех выводите! — несутся крики. — Мы с ним согласны!.

Подсудимые встают со своих мест и направляются к выходу. Там и сям сверкнули шашки жандармов. Судьи вышли из кукольной неподвижности. Первоприсутствующий даже привстает в своем кресле. Что ему делать, не допустить же, чтобы подсудимые самовольно покинули залу?

— Вывести всех! — грозно кричит он вслед уходящим.

19 октября заседание не состоялось. Его, как прочла Соня в объявлении, вывешенном на входных дверях в окружной суд, отложили на 20 октября по случаю болезни одного из сенаторов. Соня с трудом сдержала улыбку. Что это за болезнь, про которую можно заранее сказать: она продолжится всего сутки? Ясно, что Особое присутствие растерялось и хотело получить от правительства инструкции, пойти ли на уступки, чтобы предотвратить назревающий скандал, или продолжать в прежнем духе.

С самого начала следующего заседания первоприсутствующий обратился к подсудимым с требованием не нарушать демонстрациями порядка судопроизводства.

Это-то обращение и послужило толчком к демонстрациям. Зала, в которой вначале была полная тишина, зашумела, заволновалась, приготовилась к отпору.

— Мы требуем гласности, публичности! — раздался взволнованный голос Мышкина. — Неужели эти несколько мест за судейскими креслами для лиц судебного ведомства и эти три-четыре субъекта, которые примостились за двумя рядами жандармов, и есть та самая хваленая публичность, которая дарована новому суду на основании судебных уставов? Назвать это публичностью — значит иронизировать над одним из основных принципов судопроизводства.

Мышкин высказывает громко то, что волнует всех.

Петерс смущен. Подсудимый берет на себя роль прокурора, обвиняет его, первоприсутствующего, в невыполнении законов.

— Публичность гарантируется, — возражает он, прибегая к софизму, — не присутствием публики, а тем, что здесь есть стенограф «Правительственного вестника» и что обо всем происходящем будет напечатан стенографический отчет.

— По предыдущим примерам, — настаивает Мышкин, — мы знаем, что отчеты «Правительственного вестника» представляют собой лишь второй экземпляр обвинительного акта. А обвинительный акт по нашему делу полон клеветы.

— Составление обвинительного акта не зависит от Особого присутствия.

— Искренне веря, — продолжает Мышкин, — в чистоту и правоту нашего дела, за которое мы уже немало страдали и еще довольно будем страдать, мы требуем полной публичности и гласности.

— Подсудимый, довольно! — возвышает голос Петерс.

Мышкин садится. Но зато встают почти все подсудимые и заявляют, что присоединяются к каждому сказанному им слову.

Начинается подведение свидетелей к присяге. Подсудимые продолжают волноваться. И имеют для этого основание. Ведь почти все сегодняшние свидетели — вчерашние арестанты. Они давали показания, находясь в полной зависимости от тюремщиков. Трудно надеяться на их беспристрастие.

— Я не завидую этим людям, — говорит Соне вполголоса незнакомая девушка с челкой. — Если они вздумают свидетельствовать в нашу пользу, их сразу же зачислят в «неблагонадежные» и отправят в места, не столь отдаленные.

Следующее заседание начинается с чтения обвинительного акта. Подсудимые его уже читали и потому не слушают. Они совещаются о том, как вести себя дальше.

Из рук в руки передается «Правительственный вестник». Помещенный в этом номере отчет о первых заседаниях составлен возмутительно лживо. Когда на это указали первоприсутствующему, он ответил:

— Полный и точный отчет будет дан после суда,

— Они оклевещут нас в отчете, — говорят подсудимые. — Это самый беззаконный суд, какой когда-либо происходил. После суда мы будем в тюрьмах, и некому будет восстановить правду.

Настроение у всех нервное, напряженное. И все-таки молодость берет свое. В перерывах и во время обедов — а обедают все вместе — раздается веселый молодой смех.

Люди, сидевшие годами в одиночках, попав в общество, словно опьянели. Многих ждет ссылка, а то и каторга, но это не мешает их оживлению. Сейчас они думают не о будущем — они полны настоящим. Обеды, которыми их кормят, ничем не напоминают скудную тюремную пищу. Стол, покрытый белоснежной скатертью, имеет особенно праздничный вид.

— Нас, наверно, угощают адвокаты, — сказала Соне Саша Корнилова.

Во время суда над пятьюдесятью Спасович скупил в буфете для подсудимых все апельсины.

К Соне подсела Софья Иванова.

— Знаете, — сказала она, — когда вы во время опроса назвали свою фамилию, я страшно удивилась. Мне не могло прийти в голову, что девочка, которую я встретила в Москве с Армфельдт, та самая Перовская, о деятельности которой среди рабочих я слышала столько хорошего.

К ним обеим подошла Анна Якимова, та девушка с челкой, которая заговорила с Соней во время заседания.

— Я благодарна прокурору, — сказала она, — за то, что он включил меня в «сообщество». По крайней мере встретилась сразу же с большим количеством хороших людей.

Хороших людей здесь действительно было много, и Соня торопилась с ними познакомиться. Ей хотелось воспользоваться своим исключительным положением — возможностью после заседания выходить на улицу, чтобы оказать как можно больше услуг товарищам, сидящим под замком.

Соня во время суда служила как бы живой почтой: заучивала десятки адресов, фамилий и имен, старательно запоминала, что кому и от кого передать.

Возвращалась она домой поздно, утомленная и в то же время возбужденная. Наступала ночь, а она все не могла угомониться и, в который раз, рассказывала Ларисе обо всем, что произошло здесь. Потом, когда Ларису, которая сначала слушала с жадностью, одолевала дремота, Соня принималась за письмо матери и только после этого ложилась в постель. Но заснуть было нелегко. Перед глазами мелькали виденные днем лица. В ушах звучали слова обвинительного акта и обрывки разговоров. «Что-то будет завтра?» — думала Соня, засыпая уже незадолго до рассвета.

Но того, что случилось на другой день, 25 октября, она никак не ожидала. Первоприсутствующий, который несколько дней назад уверял, что зала достаточно вместительна для публичного процесса, вдруг зачитал постановление распорядительного заседания сената еще от 11-го числа о разделении всех обвиняемых на семнадцать групп.

В постановлении говорилось, что не представляется физической возможности ввиду недостаточности помещения произвести судебное следствие во всем его объеме в присутствии всех обвиняемых и что «во избежание могущего произойти соблазна» необходимо закрыть двери на время судебного следствия по делам о «богохульстве» и об «оскорблении величества».

Пока длилось чтение, в зале была тишина. Когда же оно закончилось, послышался глухой ропот. Раздались протесты.

Петерс не хотел ничего принимать во внимание. Он с первого же слова обрывал не только обвиняемых, но и защитников, много раз повторяя, что «решение окончательное» и никакое заявление по его поводу «не может быть делаемо».

Отдельные протесты стали громче, решительнее, резче. Шум усилился. Первоприсутствующий поспешил объявить заседание закрытым. По данному им знаку строй казаков вступил на место, отведенное защите, и оттеснил защитников от их подзащитных.

Соне, когда она на следующее утро зашла в залу заседаний, показалось, что она не туда попала. Зала, которая еще вчера казалась тесной, сейчас производила впечатление огромной. Из подсудимых в ней находился один только Низовкин. Публики, несмотря на то, что мест сейчас было больше чем достаточно, не прибавилось.

Заседание началось со словесного боя между защитой и обвинением. Защита, ссылаясь на устав уголовного судопроизводства, доказывала, что распорядительное, заседание сената не имело права без ее участия разделять подсудимых на группы.

Присяжный поверенный Александров настаивал на том, чтобы по крайней мере те доказательства, «которые разъясняют существо, цели, размер и общность дела революционной пропаганды в России», были выполнены в присутствии всех подсудимых, чтобы были приняты меры к обеспечению возможно точного выполнения статьи 729 устава уголовного судопроизводства, по которой «отсутствующему из присутствия подсудимому по возвращении в залу заседаний председатель должен сообщить все, что происходило в его отсутствие».

Он сказал, что защита настаивает на этом «ввиду того, что подсудимые по настоящему делу обвиняются в составлении и принятии участия не в нескольких, а в одном противозаконном сообществе… ввиду того, что единство и общность действий лиц, обвиняемых по настоящему делу, вызвали необходимость соединить первоначальное исследование о всех этих лицах в одном деле и обвинение в одном обвинительном акте…».

Слова «ввиду того, что…» еще много раз доходили до Сониного слуха, но не до сознания. Ее беспокоило, что других подсудимых не привели в залу. Что это. могло значить? И что она сама должна была делать?

Остальные могли как-то договориться между собой, а ей и посоветоваться-то было не с кем. Не с Низовкиным же, показания которого были не только тем, что прокурор Желиховский называл «чистосердечным сознанием», но и самым настоящим оговором.

Не успел Александров сесть, как вскочил Желиховский и произнес грозную речь, в которой обвинял защиту в желании «сделать упрек Особому присутствию…» «затруднить и затянуть судебное следствие…» и, главное, в «предварительном сговоре».

— Защита, — возразил адвокат Герард, — действует в законных пределах и вполне справедливо отстаивает свои права.

Перепалка кончилась тем, что ходатайство защиты решено было оставить без последствий, речь прокурора признать не имеющей в себе ничего оскорбительного, а слова защиты как «оскорбительные для обвинительной власти» занести в протокол.

Начался допрос подсудимых. Первоприсутствующий обратился к Низовкину с вопросом, признает ли он себя виновным. Как Соня и ожидала, Низовкин не только подтвердил показания, данные на предварительном следствии, но и прибавил кое-что новое.

Она припомнила с удовлетворением, что, хоть ничего конкретного о Низовкине не знала, была против его приема в кружок. Инстинктивно чувствовала, что он морально нечистоплотный человек и от него лучше держаться подальше.

— Подсудимая Перовская, признаете ли вы себя виновной?

Соня не знала, договорились ли товарищи продолжать протест, и понимала, что оказаться единственной «протестанткой» значило отягчить себе наказание.

— Я, — поторопилась она ответить на всякий случай, — не хочу и не буду давать объяснений без своих товарищей по делу и не хочу без них присутствовать в суде!

После перерыва в залу вводят, наконец, по одному подсудимых первой группы. Ответы их звучат по-разному, но значат одно и то же: недоверие к суду, отказ участвовать в судебном следствии. Тем, которые жалуются, что их притащили силой, первоприсутствующий объявляет, что суд имеет право употреблять все средства для привода подсудимого.

— Я должен кое-что заявить, — говорит Синегуб, — от своего имени и от имени товарищей, уполномочивших меня.

Первоприсутствующий перебивает его:

— Вас никто не имел права уполномочивать.

— Ни нас, ни наших защитников, — продолжает Синегуб, — не спрашивали при решении вопроса о разделении на группы, и нас никто не может уверить, что у вас нет и других заранее составленных решений как относительно судопроизводства, так и относительно самих приговоров…

— Подсудимый Синегуб, вы будете выведены.

— Мы не доверяем суду, — торопится закончить Синегуб, — не признаем его и требуем оставить нас в наших камерах, где мы по три и четыре года ждали хоть сколько-нибудь приличного суда.

— Вон его! — кричит Петерс.

Двое жандармов тащат Синегуба. Рогачев вскакивает и кричит громовым голосом:

— Выведите и меня! Я согласен с Синегубом! Это Шемякин суд.

— Мы тоже согласны с Синегубом! — заявляют, встав со своих мест, Соня и Саша Корнилова. — Выведите и нас.

Вводят Чарушина. Он заявляет то же, что и Синегуб. Положение первоприсутствующего не из легких. Угрозы удалить подсудимых из залы заседаний ни на кого не действуют. Если вывести всех, что же получится? Подумав немного и пошептавшись с соседями, он говорит:

Вводят по одному Шишко, Тихомирова, Франжоли, Волховского, Куприянова. Они, правда, в других выражениях говорят то, что до них уже говорилось. Франжоли, перед тем как отказаться от участия в суде, заявляет:

— Меня держат в одиночном заключении четвертый год за то, что причисляют к какому-то огромному сообществу. Я надеялся по крайней мере здесь на суде познакомиться с этим сообществом, а меня опять хотят судить одиночно.

Петерс и ему предлагает сесть. Вводят Волховского.

Вот кто изменился почти до неузнаваемости! Голова его стала совершенно седой. Он плохо слышит. Глаза у него тусклые, кажется, будто он и видеть перестал. Соне больно за него, больно за Марию Осиповну, которой так и не удалось еще раз увидеть мужа. Она несколько недель назад скончалась в Италии.

Волховской выступает резче, чем другие. Называет Особое присутствие не судом, а «административной комиссией», с которой вдобавок невозможно иметь дело. Отказывается от участия в суде, от защиты, от защитника и просит, чтобы его отвели в камеру.

— Ваша просьба не будет исполнена, — говорит и ему Петерс.

Вводят Куприянова. Та же история.

В зале появляются свидетели. Подсудимые перешептываются между собой. Их положение становится все более тягостным. Они отказались участвовать в судебном следствии и участвуют в нем все-таки одним своим присутствием при допросе свидетелей. Что делать?

Куприянов обращается к первоприсутствующему:

— Мы еще раз требуем удалить нас из залы суда. Иначе нам остается только один выход — устроить какой-нибудь дебош или нанести новое оскорбление суду, чтобы вам пришлось нас удалить.

Петерс этого не ожидал. Его иссохший мозг чиновника не может разобраться в борьбе, которую ему приходится вести.

— Хорошо, — говорит он, — пусть желающие удалиться выйдут на середину залы, а нежелающие остаются на своих местах.

Скамьи пустеют. Соня одна из первых выходит на середину залы. Сидеть остается только предатель Низовкин и еще несколько человек, которых никто не знает.

— Вывести их! — приказывает сбитый с толку Петерс.

Эта победа не дала подсудимым никаких реальных результатов. 26-го числа утром, к началу следующего заседания, они наравне с «правоверными» — так «протестанты» называли между собой тех, которые не отказались от участия в суде, — были опять доставлены в залу заседаний. Петерс считал, что все средства для привода подсудимого в суд законны. А администрация Дома предварительного заключения в средствах стесняться не привыкла.

При входе в залу судей встал только Волховской. Он подчеркнуто вежливо выразил первоприсутствующему свое недоумение по поводу того, что Особое присутствие заставляет подсудимых участвовать в суде.

— Если, — сказал он, — это делается для того, чтобы не растягивать до бесконечности следствие, повторяя каждый раз каждому обо всем, что происходило в его отсутствие, то ведь есть пункт 29 новой редакции статей 1030–1060, по которому даже существеннейшие нарушения порядка обрядов судопроизводства не могут служить поводом кассации.

Соня слушала очень внимательно, старалась не пропустить ни одного слова. Ей нравилось, что Феликс, как заправский адвокат, ссылался на статьи устава и сумел в благопристойную форму втиснуть содержание по меньшей мере неприятное господам судьям.

— Все мы, — продолжал он, — имели уже достаточно случаев убедиться, что пункт 29 совершенно усвоен Особым присутствием. Если оказалось возможным устроить публичность заседаний без публики, если можно было устранить защиту от участия в решении вопросов относительно производства следствия на суде и 11 октября, еще — до судебного разбирательства, предрешить вопрос о существовании между подсудимыми «тесной связи», если, говорю, все это возможно, то почему следует соблюдать статью 729?

— Я не удалил вас вчера, — разъяснил Петерс, — желая вам предоставить все средства защиты, ведь вы человек немолодой, больной…

Было в его словах и тоне нечто до того лицемерное, что Волховской не выдержал. Сначала преувеличенно вежливо поблагодарил за заботливое отношение, а потом вдруг сорвался.

— Если бы у меня, — сказал он то, что не собирался говорить, — не отняли навсегда здоровье, силы, поприще деятельности, свободу, жену, ребенка, если бы я не проводил шестой год в одиночном заключении, и тогда самое важное для меня заключалось бы, как заключается и теперь, в том, чтобы явиться в каждом действии тем, что я есть, а не быть пешкой, передвигаемой на шашечной доске рукою, в которой я чувствую все что угодно, только не уважение.

Терпение первоприсутствующего истощилось. Он потребовал, чтобы подсудимого, «позволившего себе такие выражения», вывели немедленно. А когда остальные протестовавшие еще раз повторили, что не хотят участвовать в суде, он приказал их тоже удалить из залы «с занесением всего происшедшего в протокол».

Сначала Соню даже испугала наступившая внезапно тишина и пустота. Она боялась, что после напряженной до отказа жизни последних дней ей просто некуда будет себя девать, но со следующего утра снова началась возня с передачами и бесконечные хождения в предварилку. А после того как она взяла на себя заботу о теплой одежде для тех, кому предстояло отправиться в дальний и холодный путь, оказалось, что времени у нее даже слишком мало.

О том, что делалось на суде, она узнавала у Тихомирова, К нему и к Волховскому стекались все данные о процессе. Протест продолжался. Были, правда, и в других группах «правоверные», которые и на суде продолжали «чистосердечно признаваться» не столько в своих, сколько в чужих грехах. Но их было мало, и Перовская считала, что они не стоят того, чтобы о них думать.

Среди людей, не участвовавших в протесте, с согласия товарищей был Ипполит Мышкин. Он взял на себя нелегкую задачу восстановить истину, сказать в глаза судьям горькую правду.

Все та же зала суда. За судейскими креслами те, кого Кони называет «сановными зеваками». В зале на этот раз людей, сочувствующих подсудимым, больше, чем когда-либо. Билеты, которые полагаются людям судебного звания, подделаны. Выступает Мышкин.

— Дело не в том, — утверждает он, — чтобы вызвать, создать революцию, а в том только, чтобы гарантировать успешный исход ее.

По его мнению, не нужно быть пророком, чтобы при нынешнем отчаянно бедственном положении народа предвидеть как неизбежный результат этого положения всеобщее народное восстание.

Он говорит о влиянии Запада, о Международном Товариществе Рабочих — Интернационале. И в то же время предостерегает от ошибок, сделанных на Западе, где буржуазия одна извлекла для себя выгоду из народной крови, пролитой на баррикадах. Он опровергает обвинительный акт, доказывает, что революционное движение в интеллигенции создано не «эмигрантами и тремя или четырьмя обломками прежних сообществ», а самим народом. Это движение усиливается в интеллигенции, только когда усиливается в народе.

Он настаивает на необходимости объединения этих двух революционных потоков в единую социально-революционную партию. Доказывает, что общество не осведомлено об этом народном движении только оттого, что не существует свободы печати.

— Бунт, — утверждает он, — единственный орган народной гласности.

Мышкин — прирожденный оратор. Несмотря на то, что его останавливают чуть ли не после каждого слова, он умудряется не сбиться, не потерять нить. Первоприсутствующий в ужасе оттого, что не может заставить этого человека замолчать.

— Довольно! — кричит он не своим голосом.

— Перехожу к другому предмету, — заявляет Мышкин, уже сказав то, что считал нужным сказать по существу дела.

Теперь он перечисляет незаконные меры, принятые против него во время предварительного следствия.

— После первого же допроса, — сообщает он, — я за нежелание отвечать на некоторые из предложенных мне вопросов был закован в ножные кандалы, а спустя некоторое время еще в наручники. Одновременно с этим я был лишен возможности пользоваться не только чаем, но и кипяченой водой…

— Ваше заявление голословно, — прерывает его Петерс.

— О заковке в кандалы, — возражает Мышкин, — имеется протокол.

— Эти меры были приняты на дознании. Особому присутствию не подлежит рассмотрение действий лиц, принимавших эти меры.

— Так нас могут пытать, мучить, — говорит Мышкин, возвышая голос. — А мы не только не можем искать правду, нас лишают даже возможности довести до сведения общества, что на Руси обращаются с политическими преступниками хуже, чем турки с христианами.

— Ваши заявления голословны, — еще раз повторяет Петерс.

— Я подавал жалобы, но они не приложены к делу, а спрятаны под зеленое сукно. Сидеть в одиночном заключении без книг — это очень тяжелая пытка. Можно ли удивляться, что в нашей среде оказался такой громадный процент смертности и сумасшествия?

— Теперь не время и незачем заявлять об этом.

— Неужели, — спрашивает Мышкин, — ценою каторги, которая нас ждет, мы не купили себе право говорить на суде о насилиях физических и нравственных, которым «ас подвергали? На каждом слове нам зажимают рот.

— Вы высказали все, что хотели. Вам никто не зажимает рот.

— Если позволите, я кончу,

— Нет, я не могу позволить.

— После всех многочисленных перерывов, — говорит Мышкин, — которых я удостоился со стороны первоприсутствующего, мне остается сделать одно, вероятно, последнее заявление. Теперь для всех очевидно, что здесь не может раздаваться правдивая речь. Теперь я могу, я имею право сказать, что это не суд, а пустая комедия или нечто худшее, более отвратительное, более позорное, чем дом терпимости. Там женщина из-за нужды торгует своим телом, а здесь…

— Уведите его! — кричит Петерс.

Жандармы оттесняют Мышкина от других подсудимых. В ход идут кулаки, слышны стоны, крики. Жандармский офицер, гремя шпорами, бросается по ступеням наверх, одной рукой обхватывает Мышкина, другой зажимает ему рот. Мышкин вырывается и кричит:

— Здесь сенаторы из подлости, из холопства, из-за чинов и окладов торгуют чужой жизнью, истиной и справедливостью.

В зале смятение, крики. Из толпы окруживших Мышкина голубых мундиров доносится его сдавленный голос:

— Торгуют всем, что есть дорогого для человечества.

Кто-то вскочил на стул и оттуда в исступлении выкрикивает:

— Негодяи! Подлецы! Холопы!

— Да успокойтесь же, да нельзя же так! — надрываются защитники, но их голоса тонут в общем шуме.

— Я прикажу пустить в ход оружие, — предупреждает Петерс.

Сабли обнажены. Кажется, вот-вот польется кровь. У кого-то из публики нервы не выдерживают напряжения. Раздается истерический крик. За ним второй, третий — уже в других концах залы. Какая-то женщина плачет навзрыд. Кто-то из защитников падает в обморок.

Сенаторы и сословные представители сбиваются в кучу. Прокурор сходит со своей конторки. Первоприсутствующий, позабыв объявить заседание закрытым, быстрым шагом уходит из залы.

О закрытии заседания сообщает по его поручению судебный пристав. Защита, возмущенная незаконными действиями суда, заявляет, что не покинет своего поста, пока не услышит о закрытии заседания, как полагается, из уст самого г-на первоприсутствующего.

Г-н первоприсутствующий вызывает защиту в судейскую комнату и там объявляет ей о закрытии заседания, но защита не уходит. Она требует, чтобы факты избиения подсудимых были занесены в протокол.

— Да это чистая революция! — кричит прокурор и настаивает на перенесении дела в военный суд.

Первоприсутствующий обвиняет защиту «в подстрекательстве» к бунту.

Соня знает обо всем случившемся от защитников. Но она так ясно представляет себе Мышкина и других действующих лиц этой драмы, что ей кажется, будто все, что происходило в суде, она видела собственными глазами, слышала собственными ушами.

«Неужели, — думает она, — этот сын народа погибнет для народного дела, неужели я встретила его только для того, чтобы проводить на каторгу?»

Скандал в зале суда не прошел бесследно. Со следующего же заседания место первоприсутствующего по «высочайшему повелению» занимает сенатор Ренненкампф. А еще через несколько дней Мышкина, Войнаральского, Ковалика, Муравского и чуть ли не всех мужчин-«протестантов» внезапно перевозят в крепость и держат там в одиночном заключении: без прогулок, без передач, без книг, переписки и свиданий.

Правительство сочло неприличным обнаружить перед Европой сразу такое большое число ниспровергателей «ныне существующего порядка». В Петербурге говорят, что так называемым «зачинщикам» и «коноводам» несдобровать, а остальных решено представить в виде воска, из которого можно лепить что угодно, или стада, которое всюду идет за своим вожаком.

И как бы в подтверждение этого еще до произнесения приговора выпускают пятьдесят человек — кого на поруки, а кого и совсем.

Выпустили на поруки и Сашу Корнилову, которую за ее буйное и независимое поведение прозвали Стенькой Разиным.

Она рассказала Соне, Ларисе и своей сестре Любе о том, какое убийственное впечатление произвел на оставшихся в предварилке перевод товарищей в крепость; как эти оставшиеся (и она в том числе) чуть ли не бунт подняли для того, чтобы их тоже перевели в крепость. Они собирались там объявить голодовку, надеясь добиться таким способом возвращения в предварилку хотя бы самых слабых из мужчин: Волховского, Синегуба, Чарушина.

— Женщин освободили, — сказала Люба, — потому что считают нас, конечно, существами низшего порядка.

Соня нахмурилась. Лариса помолчала немного, опустив свою красивую голову. А потом произнесла задумчиво:

— Только бы меня пустили вместе с Сергеем, больше я ни о чем не мечтаю.

Тихомирова оставили в предварилке. Соня не понимала, что это значит. А понять это ей было необходимо: ведь от вынесенного ему приговора зависела не только их личная судьба, но и судьба затеянного Соней предприятия.